Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
В этом же состояло кредо людей, не обладавших знаниями в каких-либо областях. В XVIII веке образованный человек вполне мог свести воедино достойным образом, по крайней мере, для самого себя логику и результаты нескольких различных исследований. Вольтер прославился как поэт и драматург, но к тому же писал пространные труды по истории (какое-то время он служил историографом французской монархии) и объяснял физику Ньютона своим соотечественникам. Адам Смит обрел известность как теоретик этики и только потом поразил весь мир своим трудом «Исследование о природе и причинах богатства народов», который со всеми основаниями можно отнести к произведениям, положенным в основание современной экономической науки.
В такого рода эклектике научных воззрений религии тоже нашлось свое место, но (как выразился Эдвард Гиббон) «в современные времена, скрытый, и даже подспудный скептицизм сопровождает самое благое намерение». В «просвещенных» воззрениях вроде бы не оставалось места для чего-то неземного и богословского. Дело даже не просто в том, что ученые европейцев больше не чувствовали разверзшегося перед ними ада. В мире все меньше оставалось непостижимого; к тому же он уже не обещал прежних трагедий. Все больше бед представлялось не связанными с бытием, а рукотворными. Неизбежные проблемы, понятное дело, могли возникать в силу ужасных стихийных бедствий, таких как землетрясения, но, если существовала возможность избавления практически от всех недугов и если, как выразился один мыслитель, «предназначение человека заключается в обретении счастья и предотвращении страданий», что тогда значили догматы Спасения и Проклятия? Бога можно было еще как-то включить в описание философом Вселенной в качестве Первооснователя, который дал начало существованию всего сущего, и Великого мастерового, предписавшего правила функционирования всего, чем он занимался, а существовало ли место для Его последующего вмешательства в дела Вселенной либо непосредственным образом через воплощение (инкарнацию), либо опосредованно через Его церковь и причастия, раздаваемые ею? Просвещение неминуемо несло в себе мятеж против церкви, выступавшей в качестве высшего претендента на интеллектуальный и моральный авторитет.
Как раз здесь кроется фундаментальное противоречие. Отрицание авторитетов думающими людьми XVII и XVIII веков только в редких случаях выглядело полным в том смысле, что они искали новых авторитетов и обнаруживали их в том, что считалось учениями науки и рассудка. Однако чем дальше, тем активнее и решительнее эти люди отрицали авторитет прошлого. Точно так же, как буквальный аргумент по поводу древней и современной культуры служил подрыву авторитета канонического учения, протестантская Реформация обрушила авторитет католической церкви, служившей еще одним столпом традиционной европейской культуры. Когда протестантские реформаторы заменили старого священника новым пресвитером (или Ветхим Заветом), им все равно не удалось обойтись без подрыва религиозного авторитета, чем они занялись, а деятелям Просвещения предстояло продолжить начатое ими дело.