Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
В XVII веке тогдашние ученые и философы такого противопоставления практически не замечали. Ньютон, считавшийся плодовитым писателем на библейские и теологические темы и полагавший, что его труд над пророческими книгами точно так же безупречен, как «Принципия» («Принципы математики»), явно считал, что Моисей владел гелиоцентрической теорией, и рекомендовал своим читателям «остерегаться Философии, тщетного обмана и сопротивления науке, притворно называемой таковой», и обращаться за истиной к Ветхому Завету. Изобретатель логарифмов Джон Непер с радостью обнаружил новый инструмент, с применением которого поддавались расшифровке таинственные ссылки в Книге Откровения на «число зверя». Французский философ Рене Декарт сформулировал то, что он счел достойными философскими аргументами в защиту религиозной веры и христианской истины, совместимых с технически скептическим подходом к его предмету. Такое открытие не спасло его (и его философскую школу, названную в честь основателя картезианской) от враждебного отношения со стороны церкви. Записные апологеты религиозной веры правильно разглядели угрозу для себя: на кону стояли не просто умозаключения, к которым пришли ученые люди, а путь, которым они к нему подошли. Рационально обоснованная приемлемость религиозной веры, начавшаяся с принципов сомнения и продемонстрировавшая, что их можно успешно преодолеть, совсем не устраивала церковников, утверждавших, что истину провозглашает власть. Церковники продемонстрировали большую логику в том, что отвергли как несовместимую собственную набожность Декарта с христианством и совершенно правомерно (даже с его собственной точки зрения) внесли все его работы в «Индекс запрещенных книг».
Такой аргумент власти перенял французский протестантский священнослужитель конца XVII века Пьер Бейль, указавший на его неполноценность: что власть может предписывать власти? В конце концов все казалось делом вкуса. Любую догму традиционного христианства, решил он, можно опровергнуть исключительно в силу естественного резона. Такими вот идеями провозглашалась новая фаза в истории европейской мысли; ее назвали эпохой Просвещения.
Это слово и сходные по смыслу слова в XVIII веке использовались в большинстве европейских языков для обозначения того, что люди считали отличавшими их в собственную интеллектуальную эпоху и что отделяло их от происходившего в прошлом. Ключевой образ выглядел так, что проливался свет на то, что пребывало в темноте, но, когда немецкий философ Эммануил Кант задал вопрос «Что такое просвещение?» в своем знаменитом очерке, он дал совсем другой ответ: освобождение от взятой на себя опеки. Стержнем Просвещения служило развенчание авторитетов. Великим наследием, оставленным эпохой Просвещения, считается обобщение критического отношения к всему на свете. В конечном счете все требовалось подвергать сомнению. Некоторые чувствовали – и по большому счету они оказались правы – приземленность всего сущего, но отсутствие святынь представлялось несколько обманчивым. В эпоху Просвещения появились собственные авторитеты и догмы; исследованием самой критической позиции долгое время никто не занимался. Кроме того, Просвещение тоже представляло собой увязку отношений на основе разнообразных идей, и тут тоже прячется еще одна сложность в примирении с ним. В него влились многочисленные потоки, но ни в коем случае все они не потекли в одном русле. Корни Просвещения перепутались; развитие всегда напоминало продолжающиеся дебаты – иногда гражданскую войну, настолько много предположений разделяли соперники. То есть движения объединенной армии просвещенных деятелей не наблюдалось.