Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Наглядным примером может послужить один только эпизод – спор по поводу монофизитства или догмы, расколовшей христианских богословов приблизительно с середины V века. Значение данной теологической проблемы в наш богоборческий век на первый взгляд выглядит весьма неясным. Она возникла из утверждения о том, что природа Христа во время его пребывания на земле была единой; она являла собой полностью божественное создание, а не двойственное (то есть одновременно божественное и человеческое), как проповедовали богословы на заре христианской церкви. Изысканные тонкости долгих споров, которые это представление вызвало, придется, причем с большим сожалением, здесь обойти стороной. Достаточно будет отметить существование важного, не относящегося к богословию повода для большого шума, поднятого афтартодокетами, корруптиколистами и теопашитистами (назовем для наглядности несколько соперничавших школ). Одним из элементов происходившего было медленное оформление трех монофизитских церквей (верующих в единую природу Христа), отдельных от восточного православия и римского католицизма. Они превратились в коптскую церковь Египта и Эфиопии, а также сирийскую якобитскую и армянскую церкви; они стали в некотором смысле национальными церквями в своих странах. Тогда предпринимались усилия по примирению таких групп и укреплению единства империи перед лицом сначала персидской и затем арабской угрозы. В результате в теологический спор вступили сами императоры; можно сказать, что дело пошло еще дальше особой ответственности престола, сначала обусловленной тем, что Константин занял кресло председателя Никейского собора христианской церкви. Император Ираклий в начале VII века приложил все усилия, чтобы составить компромиссную формулу для примирения участников спора вокруг монофизитства. Она приняла вид нового теологического определения, в скором времени названного монофелитством, и на нем какое-то время казалось возможным достигнуть соглашения, хотя в конечном счете его подвергли осуждению как монофизитство под новым названием.
Между тем из-за этой проблемы Восток и Запад в своем обособлении на практике разошлись еще дальше. Хотя, как ни странно, окончательным богословским результатом стало соглашение в 681 году на том, что монофизитство послужило причиной сорокалетнего раскола между латинами и греками еще в конце V века. Тот раскол удалось ликвидировать, но потом уже при Ираклии пришла новая беда. Властям империи пришлось оставить руководство Италии справляться с трудностями своими собственными средствами, когда возникла угроза нападения арабов, но и папа римский, и император теперь пытались создать видимость того, что они действуют совместно. Этим в известной мере объясняется одобрение папой римским монофелитства (относительно которого Ираклий спросил его мнение только для того, чтобы успокоить патриарха Иерусалима, обуреваемого дурными теологическими предчувствиями). Папа римский Гонорий, пришедший на смену Григорию Великому, поддержал Ираклия в его попытке добиться компромисса и тем самым так сильно разгневал противников монофизитов, что почти полвека спустя удостоился чести (необычной среди пап римских) быть осужденным на Вселенском соборе, на котором единодушно выступили представитель и Восточной, и Западной церкви.
Византийское наследие включало не только имперский дух и христианство. Оно к тому же имело долги перед Азией. Дело касалось не просто прямых контактов с враждебными цивилизациями, обозначенных прибытием китайских товаров по Великому шелковому пути, но также и сложного культурного наследия эллинского Востока. Естественно, что византийцы сохранили предубеждение, в котором понятие «варвары» смешалось с народами, не владевшими греческим языком, многие интеллектуальные лидеры которых чувствовали свою причастность к традиции Эллады. Причем Элладу, о которой они говорили, давно отрезали от остального мира. Оставались только каналы связи через эллинский Восток. Если взглянуть на эту культурную область, трудно с большой уверенностью сказать, насколько глубоко греческие корни ушли там в почву и насколько азиатские источники напитали их. Греческий язык в Малой Азии, например, использовался по большому счету немногими городскими жителями. Еще один сигнал приходит со стороны имперской бюрократии и авторитетных родовых объединений, даривших истории все больше азиатских имен по мере того, как шли столетия. Азия могла рассчитывать на большее после утраты территории, которую империи пришлось уступить в V и VI веках, поскольку империя все больше сокращалась и представляла собой полосу континентальной Европы вокруг столицы. Арабы обрубили эту полосу до размеров Малой Азии, ограниченной на севере Кавказом и на юге Торосскими горами. По краям этой территории тоже проходила граница, через которую постоянно просачивалась мусульманская культура. Народ, живший у этой границы, естественно, обитал в своего рода мире проходного двора, но иногда появляются признаки более глубокого внешнего воздействия, чем влияние Византии: у самого крупного из всех византийских богословских споров – по поводу иконоборчества – существовали параллели внутри ислама, причем практически в то же время.