Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Экономические условия тоже изменились. При всей своей важности Общая сельскохозяйственная политика (ОСП) уже не означала того, что значила в 1960-х годах; в некоторых странах она превратилась из избирательного соблазна для большого количества мелких фермеров в систему субсидий для меньшего, но намного более богатого сословия земледельцев. Внутри нового Союза реакция носителей национальных интересов выглядела совсем иначе, чем в 1960-х годах и даже позже. Теперь движущей силой и источником большей части финансовой поддержки Союза стала Германия. Своим величайшим триумфом канцлер Гельмут Коль, объединивший немецкое государство, подтвердил естественную позицию Германии в качестве ведущей державы Европы. Однако все это далось немцам большой ценой. У Германии возникло отрицательное сальдо по торговым счетам, и послышались голоса недовольных условиями воссоединения немцев. Время шло, и все больше становилось разговоров по поводу опасности инфляции, издавна пугавшей немцев, и гнета, прижавшего немецкого налогоплательщика, когда бывшие восточные немцы стали переезжать на запад и пополнять ряды безработных людей. Экономический спад в 1990-х годах отбросил длинные тени в большинстве государств – членов ЕС, напомнив их народам о неравенстве и различиях в экономической мощи между ними. Везде к тому же в 1990-х годах проявили себя проблемы в области финансов, бюджетного равновесия и обменного курса валют, подорвавшие веру в свое правительство.
У политиков тем самым появилась масса факторов, которые пришлось учитывать в своей деятельности. Повсеместно шла корректировка воззрений. Для французов, например, глубочайшие корни европейской притягательности всегда лежали в страхе перед Германией, которую их государственные деятели стремились как можно прочнее привязать сначала к общему рынку и затем к Европейскому сообществу. По мере укрепления немецкой экономики тем не менее французам пришлось признать, что немцам будет принадлежать главная роль в формировании очертаний будущей Европы. Идеал де Голля, в котором он видел Европу как государство-нацию, среди французов уступил место более федерализованному – то есть, как это ни парадоксально, больше централизованному – виду Европы, преднамеренно построенной таким образом, чтобы придать максимум неофициального и культурного веса в нем Франции – например, через назначение чиновников в Брюсселе. Если Европе предназначено превратиться в сверхдержаву, французы могли бы, по крайней мере, попытаться установить свое господство над ней. Как бы то ни было, решение французов снова вступить в НАТО в 1995 году выглядело откровенным разрывом с наследием Шарля де Голля.
Немецкое правительство после 1990 года скоро попыталось проявить свое новое влияние через установление дружеских отношений со своими соседями по бывшему социалистическому содружеству. Оперативность, с которой немецкие предприниматели и инвесторы приступили к работе в тех странах, а также стремительность и рвение в признании Германией обретших независимость Хорватии и Словении в конце 1991 года (власти ФРГ признали их первыми) далеко отстояла от заверений со стороны остальных членов ЕС. То, как ЕС предстояло расширяться, представляло крайнюю важность, считали на Западе, для всемирной истории. Демократический и плюралистический ЕС с населением почти 700 миллионов граждан, простираясь от Северного полярного круга до Антальи и от Фару до Керчи, в Берлине считали одним из благоприятных для немцев исходов, однако на противоположной чаше весов лежал распад (совсем не обязательно на его национальные составные части) наподобие развала СССР. В конечном счете следовало ждать вопроса, послужит ли попытка присоединения России, несмотря на ее обширный размер и традицию самодержавного правления бесспорно относящейся к европейским странам с ее богатейшими ресурсами, как людскими, так и материальными, в которых нуждается ЕС, повышению благосостояния его граждан в обозримой перспективе?