Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Страх перед коммунистической революцией в Восточной и Центральной Европе острее всего ощущался непосредственно в послевоенные годы, когда политическим фоном служил экономический крах и неопределенность исхода польско-советской войны (Варшава вот-вот должна была пасть). В 1921 году с наступлением наконец-то мира и налаживанием упорядоченных официальных отношений между СССР и Великобританией, имеющих огромное символическое значение, напряжение в Европе заметно ослабло. Свою роль при этом сыграло то, что советское правительство постепенно отводило от своего государства острую опасность его свержения в ходе Гражданской войны. С установлением внешних связей большевики не слишком ретиво перешли к дипломатическому политесу. Они продолжили свою революционную пропаганду и сыпали обвинения на власти капиталистических стран. Зато теперь те же большевики получили возможность заняться восстановлением своей собственной разоренной страны. В 1921 году производство чугуна в СССР составляло около одной пятой от его уровня в 1913 году, угля добывали каких-то крошечных 3 процента, а на железных дорогах осталось меньше половины от довоенных исправных локомотивов. Поголовье скота сократилось на четверть с лишним, а поставки зерновых культур составляли меньше двух пятых от их объема 1916 года. На фоне такой обвалившейся экономики на южные районы СССР в 1921 году пришла губительная засуха. Из-за наступившего вслед за засухой голода погибло больше 2 миллионов человек, и в европейской прессе даже появлялись сообщения о случаях людоедства.
Наладить хозяйственные дела помог отказ от жесткого государственного регулирования экономики. К 1927 году одновременно промышленное и сельскохозяйственное производство по большому счету вернулось к довоенным уровням. В эти годы советский режим подвергался большому испытанию из-за возникшей неопределенности в его руководстве. Она выглядела очевидной еще до смерти Ленина в 1924 году, но с уходом с политической сцены человека, признанный авторитет которого обеспечивал равновесие внутрипартийных группировок, в большевистском руководстве открылся период шараханья и споров. Дело даже не в единовластной и деспотичной природе режима, выросшего из революции 1917 года, так как ни один из его приверженцев не помышлял в мире враждебных капиталистических государств о политическом либерализме или отказе от использования тайной полиции в условиях партийной диктатуры. Но они вполне могли высказывать несогласие по поводу экономической политики и тактики, причем особую остроту партийной дискуссии придавало личное соперничество.
По большому счету можно отметить появление двух политических позиций. Сторонники одной из них делали акцент на том, что успех революции опирается на добрую волю массы жителей Советского Союза в лице крестьянства; крестьянам сначала позволили взять землю, потом сделали из них врагов через попытку накормить жителей города за счет хлеборобов, дальше ухитрились крестьян умиротворить снова с помощью либерализации экономики и послабления, известного под названием НЭП (новая экономическая политика), целесообразность которой одобрил Ленин. По условиям НЭПа крестьяне получили возможность извлечь личную выгоду и начали выращивать больше продовольствия, чтобы продать его в городах. Сторонники альтернативной точки зрения выступали за то же самое, но в более отдаленной перспективе. Умиротворение крестьянства обещало замедление процесса индустриализации, необходимой СССР ради выживания во враждебном мире. Партийный курс, по мнению сторонников данного мировоззрения, должен пролегать через опору на революционных красногвардейцев городов и эксплуатацию не охваченных большевизмом крестьян в интересах этих красногвардейцев с одновременным энергичным проведением индустриализации и пропаганды революции в зарубежных странах. Такой точки зрения придерживался коммунистический вождь Троцкий.