Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Возникшие по этому поводу дебаты не затихали на протяжении нескольких лет. В конечном счете появилось единодушное осуждение ревизионизма делегатами съезда Второго интернационала, в то время как национальные партии, особенно немцы, продолжали дело ревизионистов на практике, заключая сделки с представителями существующей системы, когда это было им выгодно. Не забывали они и с прежним пылом говорить о революции. Многие социалисты даже надеялись на реальность того, что солдаты, служащие в армии по призыву, могут отказаться воевать, если правительство попытается отправить их на войну. Активисты одной социалистической группы, представлявшей большинство в русской партии, продолжали энергично осуждать ревизионизм и призывать к насилию; в этом нашла отражение особенность их положения, при котором на парламентскую политику рассчитывать не приходилось, зато сложилась глубокая традиция революции и террора. Эту группу красноречиво назвали «большевиками», и нам еще предстоит поговорить о них.
Социалисты утверждали, что выступают от имени народных масс. Так это было или совсем наоборот, не знаем, но к 1900 году многих консерваторов встревожило то, что передовые позиции, занятые носителями либерализма и демократии в XIX веке, могут оказаться неприступными, а потеснить их можно будет одной только силой. Кое-кто из них все еще пребывал в вымышленном мире, скорее похожем на реальный мир до XIX века, а не столетия, предшествовавшего веку XX. Практически во всей Восточной Европе патриархальные отношения и традиционная власть землевладельца в его поместье все еще оставались нетронутыми. Внутри подобных стран могли появляться аристократы-консерваторы, в душе противившиеся не одним только поползновениям на их материальные привилегии, но всем ценностям и заявкам того, что называлось «рыночным обществом». Но эта грань становилась все более размытой, и консервативное мышление по большому счету начало откатываться к защите капитала. А ведь такую позицию во многих странах 50 лет назад считали радикально либеральной потому, что от нее несло индивидуализмом. Капиталистическая, промышленная и консервативная Европа все энергичнее возражала против вмешательства государства в ее благосостояние. Это вмешательство постоянно нарастало по мере навязывания государству активной роли в регулировании общества. По этой проблеме в Англии возник политический тупик, выход из которого нашли в 1911 году в революционном преобразовании того, что оставалось от конституции 1688 года: пришлось сократить полномочия палаты лордов по контролю над выборной палатой общин. На заднем плане теснились многочисленные проблемы, среди них упомянем повышение ставки налогообложения богатых для финансирования системы социального обеспечения. Даже власти Франции к 1914 году признали принцип подоходного налога рациональным.
Такими изменениями фиксировалась логика демократизации политики в передовых обществах. К 1914 году всеобщее избирательное право для мужчин зрелого возраста существовало во Франции, Германии и нескольких европейских странах поменьше; в Великобритании и Италии электораты выглядели достаточно многочисленными, чтобы приблизиться к вышеупомянутому критерию. Тут возникает еще один коварный вопрос: если бы мужчины получили право голоса в национальной политике, достойны ли его женщины? Эта тема уже вызывала большой шум в английской политике. Но к 1914 году выбирать депутатов парламента в Европе женщинам доверили только в Финляндии и Норвегии.