Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Заблуждение состояло в том, что либерализм и национализм обычно считались понятиями неразделимыми; позже оно оказалось совершенно неверным. Но поскольку немало народу до 1848 года на самом деле стремилось изменить Европу революционным путем, по большому счету можно считать вполне справедливым то, что они хотели поменять свою судьбу, одновременно продвигая политические принципы Французской революции (представительное правление, народный суверенитет, свободу личности и прессы) и идеалы национализма. Многие революционеры путали два этих понятия; самым знаменитым и обожаемым среди них считается молодой итальянец Джузеппе Мадзини. Через отстаивание итальянского единства, которого большинство его соотечественников не хотело, и тщетно замышляя его достижение, он на сто с лишним лет превратился в источник вдохновения и стал образцом борца для остальных националистов и демократов на всех континентах, а также одним из первых радикалов, щеголявших своими крайними взглядами. Эпоха идей, которые он представлял, все еще не закончилась.
К западу от Рейна на территориях, куда не распространялось действие предписаний Священного союза (к нему относили три державы консервативного толка: Россию, Австрию и Пруссию), ситуация складывалась совсем по-иному; пресловутому легитимизму там было отмерено совсем немного времени. Восстановление на престоле династии Бурбонов в 1814 году само по себе выглядело компромиссом на фоне принципа законности. Людовику XVIII предназначалось править точно так же, как всем остальным королям Франции, сразу после кончины предшественника Людовика XVII, погибшего в парижской тюрьме в 1795 году. Так уж повернулась его судьба, известная всем, но кокетливо скрываемая легитимистами, – он возвратился на родину в военном обозе союзников, разгромивших Наполеона, и согласился на такое возвращение на условиях приемлемых для французской политической и военной верхушки наполеоновского периода, а также якобы терпимых для массы французов. Восстановление режима произошло в соответствии с хартией о провозглашении конституционной монархии, причем с внедрением ограниченного избирательного права. Хартией гарантировались права личности, и никто не подверг сомнению решение земельного вопроса, проистекавшего из революционной конфискации и продажи; никакого возврата к 1789 году не предусматривалось.
Тем не менее полной уверенности в будущем не существовало; сражение между правыми и левыми началось со спора по поводу самой хартии: можно ли ее считать договором между королем и народом или простым проявлением королевского великодушия, от которого он может точно так же спокойно отказаться? Спор продолжился по всему объему проблем, вызывавших сомнения в принципе (или только в воображении) по поводу оснований, завоеванных во время революции ради свободы и имущих сословий.