Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Ограничения, налагавшиеся на европейских правителей осознанием любой связи, кроме той, что относилась к общему сопротивлению революции, конечно же давно никто не соблюдал, позабыв вместе с идеей христианского мира. Религия в международных отношениях XIX века признавалась в лучшем случае за паллиатив или демпфер конфликта, незначительной и косвенной силой, укреплявшей человеколюбие и пацифизм, питаемые из других источников. Христианство доказало свою беспомощность перед насилием точно так же, как надежды социалистов на то, что рабочие всего мира откажутся стрелять друг в друга ради интересов своих господ. Является ли это результатом общей потери авторитета организованными церквями, неясно. Понятно, что большие опасения возникли к 1900 году из-за ослабления их влияния на достойное поведение паствы. Дело даже не в том, что новая религия традиционной формы вылезла противопоставлением старым христианским церквям. Скорее, наблюдалось дальнейшее развитие тенденций, замеченных в XVIII веке и гораздо выпуклее проявившихся после Французской революции. Почти все христианские общины все больше затрагивались упадком в той или иной сфере интеллектуального и социального прогресса соответствующей эпохи. Не смогли церковники воспользоваться последними изобретениями, например популярными газетами, появившимися в конце XIX века, которые могли бы вполне послужить делу укрепления веры в Бога. На самом деле кое-кто из них, прежде всего деятели Римско-католической церкви, откровенно не доверяли бесовским нововведениям.
Хотя все они чувствовали встречный поток, католическая церковь предназначалась самой очевидной жертвой, ведь особый урон с точки зрения престижа и полноты власти понесло папство. Католики открыто объявили о своей враждебности прогрессу, рациональности и либерализму, сформулированной в заявлениях, превратившихся в очередные догматы их церкви. В политической сфере в Риме начали осознавать истощение своей светской власти в 1790-х годах, когда французские армии принесли революционные принципы и территориальное изменение Италии, а также вторглись в Папскую область. Подчас допускавшиеся позже поползновения на права папства приходилось оправдывать ссылками на господствующие идеи эпохи: демократию, либерализм, национализм. Наконец, в 1870 году последнюю территорию прежней Папской области, все еще находившуюся за пределами самого Ватикана, присоединили к новому королевству Италия, и папству остался практически только духовный и церковный авторитет. Так наступил конец эпохи светской власти, восходящей к временам Меровингов, и кое-кто считал его бесславным для учреждения, издавна считавшегося гнездом европейской цивилизации и истории.
Как окажется, судьбе папства можно было еще позавидовать. Тем не менее мародеры в то время подтвердили одновременно враждебность движущим силам того века, которую папство уже выразило, и осмеяние, в состоянии которого оно находилось в глазах многих прогрессивных мыслителей. Эмоции с обеих сторон поползли вверх, когда в 1870 году к церковной догме причислили положение о том, что все сказанное папой римским с епископской кафедры о вере и нравах следует воспринимать непогрешимой истиной. После этого наступила парочка десятилетий, на протяжении которых борьба с церковью и ее травля в политике Германии, Франции, Италии и Испании развернулись разнузданно, как никогда. Национальное чувство удалось повернуть против церкви в подавляющем большинстве римско-католических стран, кроме Польши. Правительства воспользовались в своих интересах враждебным предубеждением к папству, чтобы укрепить свои собственные правомочия в отношении церкви, но они к тому же все больше проникали в сферы, где раньше главная роль принадлежала церкви – прежде всего в начальном и среднем образовании.