Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Изменения в укладе того, как мужчины и женщины жили и умирали в своих семьях, отражались на самой структуре общества. С одной стороны, в странах Запада XIX и XX веков наблюдалось абсолютное преобладание молодых людей, и какое-то время они составляли большую пропорцию, какой не существовало когда-либо прежде. Во многом все это следует отнести на экспансионистский порыв, живость и энергию населения Европы XIX века. Вместе с тем население передовых стран постепенно все в большей пропорции пополнялось представителями, дожившими до глубокой старости, чего в прежние эпохи не наблюдалось. Данная категория населения служила все более мощным сковывающим фактором социальных механизмов, обеспечивавших в предыдущие столетия существование престарелых и неспособных к созидательной деятельности членов общества; данная проблема все больше усугублялась в силу обострения состязания за место на промышленных предприятиях. К 1914 году практически во всех европейских или североамериканских странах главную головную боль доставлял поиск путей противостояния проблемам бедности и зависимости, с какими бы крупными отличиями в масштабах и достижениях ни приходилось при этом иметь дело.
Подобные тренды начали формироваться в Восточной Европе только после 1918 года, когда их общий шаблон уже прекрасно обкатали в передовых странах Запада. Уровень смертности давно перешел к гораздо более крутому падению, чем рост рождаемости, даже в передовых странах, причем до сих пор население Европы и европейского мира продолжает увеличиваться. Прирост европейского населения остается одной из важнейших тем в истории современной эпохи, связанной практически со всеми остальными темами. Его материальные последствия можно наблюдать в беспрецедентной урбанизации и появлении огромных потребительских рынков для производственной отрасли. Социальные последствия находятся в широком пределе от усобиц и массовых волнений до чехарды в ведомствах, призванных заниматься ими. Отражались они и на международной арене, так как государственным деятелям приходилось принимать во внимание статистику народонаселения в оценке допустимых рисков, которые можно взять на себя (и которые вынуждены брать на себя), или из-за нарастания тревоги среди народа по поводу последствий появления избыточного населения. Тревоги в Соединенном Королевстве XIX века в связи с перспективой увеличения численности нищего и безработного населения послужили поводом для поощрения переселения его в колонии, и, в свою очередь, сформировались взгляды народа на империю и его чувства к ней. Позже немцы начали чинить препятствия эмиграции, так как испугались ослабления своего военного потенциала, в то время как французы и бельгийцы по той же причине первыми ввели поощрение многодетным семьям в виде пособий на детей.
Авторы некоторых из этих мер предполагали, и справедливо, что мрачные пророчества Томаса Мальтуса с годами все больше предавались забвению и бедствия, которых он боялся, где-то задерживались. Демографические бедствия все-таки посетили Европу в XIX веке; Ирландии и России достались страшные голодные годы, и во многих других местах сложились близкие к голоду условия. Но такие бедствия становились явлением все более редким. Поскольку голод и нехватку продовольствия в передовых странах удалось ликвидировать, эпидемии, в свою очередь, тоже перестали наносить былой демографический ущерб. Между тем Европе к северу от Балкан достались два продолжительных периода фактически безмятежного мира – с 1815 по 1848 и с 1871 по 1914 год; война, которую Мальтус назвал еще одним тормозом роста народонаселения, тоже выглядела меньшим злом, чем раньше. Наконец, его диагноз фактически вроде бы опровергался, когда увеличение населения сопровождалось повышением уровня жизни, что показало продление среднего срока жизни. Пессимистам оставалось разве что напомнить (с полным на то основанием) о том, что Мальтусу никто не пытался возражать; а случилось как раз то, что продовольствия в Европе оказалось намного больше, чем все предполагали. Из такого вывода совсем не следовало, что предложение продовольствия не имело своих пределов.