Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Юстиниан еще более уверился в правомерности утверждения имперской власти в церковных делах по той причине, что проснулся реальный вкус к богословским диспутам. Последствия таких диспутов для кого-то оборачивались бедой; при таком подходе речь отнюдь не шла о восстановлении лояльности к империи со стороны несториан и монофизитов, то есть еретиков, которые отказались принимать определения конкретного отношения Бога Отца к Богу Сыну, заложенного в 451 году церковным собором в Халкидоне. Богословие таких инакомыслящих значило меньше, чем тот факт, что их символические догмы все больше связывались с важными лингвистическими и культурными группами. Неуемные еретики подпитывали сепаратистские настроения в ряде областей Египта и Сирии. В Египте приверженцы коптской церкви пошли своим собственным путем, встав в оппозицию православию в конце V века, а за ними последовали сирийские монофизиты, основавшие свою же собственную церковь. Обе эти церкви пользовались преданностью и поддержкой многочисленных и ревностных монахов этих стран. У некоторых из этих общин к тому же установились прочные связи с единомышленниками за пределами империи, так что в ход пошла внешняя политика. Несториане нашли пристанище в Персии, и евреи, хотя и не относящиеся к еретикам, обладали особым влиянием за границей; евреи Ирака поддержали вторжения персов на территорию Римской империи, а власти еврейских арабских государств в зоне Красного моря перекрывали торговые пути в Индию, когда в империи против евреев принимали меры враждебного характера.
Надеждам Юстиниана на воссоединение Западной и Восточной церквей не суждено было оправдаться, несмотря на все его рвение в этом деле. Потенциальное отчуждение между ними существовало всегда в силу различных культурных матриц, на которых они сформировались. Апологеты Западной церкви всегда отвергали возможность союза религиозной и светской власти, лежащего в основе политической теории Восточной империи; этой империи предстояло погибнуть, как уже погибли ее предшественники (и как предсказано в Библии), и преодолеть порог ада ей поможет все та же церковь. Теперь такие богословские расхождения приобрели большее значение, и расчленение, наиболее вероятно, осуществилось из-за раскола на Западе. Римский понтифик навестил Юстиниана, и император говорил о Риме как об «источнике иерейства», но в конце концов две христианские общины первыми пошли своими собственными путями, чтобы потом рассориться. Юстиниан с его представлением о верховной власти императора даже в делах богословия пал жертвой клерикальной непримиримости с обеих сторон.
Все это (наряду с остальными его многочисленными поступками) может означать, что истинные достижения Юстиниана заключались не в том, к чему он стремился и на какое-то время достиг (то есть восстановление единства империи), а в чем-то ином: облегчении пути к становлению новой, византийской цивилизации. После него появление такой цивилизации стало задачей достижимой, пусть даже его заслуги до сих пор не признаны. Византия развивалась куда-то в сторону от классического мира, в направлении стиля, явно связанного с ней, но не зависимого от нее. Этот процесс облегчали события, происходившие в то время одновременно на территории распространения восточной и западной культуры, до настоящего времени всецело зависящие от новых тенденций в жизни церкви.