Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Даже до 1914 года наука произвела достаточное воздействие, чтобы оправдать вывод о том, что от нее самой пошла собственная мифология. В текущем контексте слово «мифология» подразумевает отнюдь не фантазии или вымысел. Она просто представляется удобным способом привлечения внимания к тому факту, что наука, обширная часть ее умозаключений, несомненно подтвержденных экспериментом и потому «верных», к тому же начинает выступать в качестве силы, формирующей мировоззрение человека точно так же, как великие религии формировали человеческое мировоззрение в прошлом. Мифология, можно сказать, приобрела важность большую, чем метод для исследования природы. К тому же считалось, что она должна показать путь к ответу на метафизические вопросы, к целям, к которым должны стремиться люди, к стандартам, по которым им следует определять свое поведение. Прежде всего она представляла собой всепроникающее влияние на формирование общественных отношений. Все это конечно же не имело никакой внутренней или необходимой связи с наукой как объектом овладения учеными. Но развязка по большому счету заключалась в появлении цивилизации, верхушка которой, кроме рудиментарной ее части, не располагала никакой доминантной религиозной верой или так называемыми трансцендентными (запредельными) идеалами. Получилась цивилизация, стержень которой лежит в вере (выраженной зачастую в несформулированном виде) в то, что можно сделать, обуздав природу. Навязвалась идея, будто неразрешимых проблем не существует. Достаточно наличия ресурсов в виде интеллекта и денег; в данном случае речь можно было вести о чем-то еще не познанном, а не о собственно таинственном в мире. Многие ученые отступили, добравшись до такого умозаключения. Далеко не все его последствия на тот момент были в достаточной мере осознаны. Но на данном предположении в настоящее время держится господствующее мировоззрение, и сформировалось оно перед 1914 годом.
Веру в науку в ее грубейшей форме назвали «наукообразием», но очень немного народу могло ясно разбираться в этом в отсутствие квалификации как таковой даже в конце XIX века, когда наукообразие достигло максимального расцвета. В равной степени убедительные свидетельства престижа научного метода тем не менее предоставлены желанием, проявленным интеллектуалами, применявшими его за пределами естественных наук. Один из самых ранних примеров можно обнаружить в желании основать «общественные науки», которое наблюдается у прагматичных последователей английского реформатора и интеллектуала Иеремии Бентама, надеявшегося построить управление обществом на использовании принципов того, что люди реагировали на удовольствие и боль. Причем удовольствие следовало доводить до максимального предела, а боль – до минимального. В XIX веке имя науке об обществе – социологии дал французский философ Огюст Конт; а К. Маркса на его похоронах назвали своеобразным ее «Дарвином». Эти (и многие другие) попытки подражания естественным наукам продолжались на основе поиска общих якобы механических законов; то, что специалисты в области естественных наук в тот момент отказывались от поиска таких законов, значения не имеет, о престиже научной модели свидетельствовал сам поиск.
Как это ни парадоксально, наука к 1914 году способствовала появлению неясного ощущения деформации в европейской цивилизации. Это наиболее наглядно проявилось в проблемах, возникших в лоне традиционной религии, но более тонким манером; в предопределенностях, таких как те, что многие мыслители вывели из размышлений о Дарвине, или через релятивизм, предложенный специалистами по антропологии или исследованию человеческого разума, ученые сами убили уверенность в ценности объективности и рациональности, которая была так важна для них начиная с XVIII века. К 1914 году появились признаки того, что либеральная, рациональная, просвещенная Европа подверглась деформации точно такой же, как Европа традиционная, религиозная и консервативная.