Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Не появилось и какого-либо нового объединяющего принципа, способного послужить делу интеграции Европы. В пример можно привести судьбу османов. Христианские князья, находившиеся в состоянии войны с их мусульманской империей, располагали возможностью обратиться к таким же христианам за помощью, папы сколько угодно могли бы вести рассуждения по поводу крестового похода, но реальность заключалась в том, и турки об этом прекрасно знали, что правители христианских государств готовы были преследовать собственные интересы и при необходимости заключить союз с приверженцами ислама. Османскую империю вовлекли в европейскую политику в силу всевозможных практических соображений. Так наступила эра «реальной политики», то есть сознательного подчинения принципа и чести умозрительному расчету шкурных интересов государства. Обратите внимание на то, что в эпоху, когда европейцы все больше соглашались на то, что от других цивилизаций их отделяют великие культурные особенности (к их чести, они в это сами верили), они обращали мало внимания на имеющиеся атрибуты (и не делали ничего, чтобы создать новые), подтверждающие их фактическое единство. Предложение о создании какого-либо надгосударственного ведомства мог поддержать разве что случайный провидец.
Возможно, тем не менее, что объяснение тут лежит всего лишь в новом осмыслении своего культурного превосходства. Европа вступала в эпоху победоносной экспансии и не нуждалась в коллективных учреждениях, способных указать на это. Наоборот, на протяжении предстоящих столетий шло придание лоска авторитету государств, а вместе с ним власти их правительств. Важно при этом не впасть в заблуждение по поводу форм правления. При всех спорах вокруг того, кто должен осуществлять власть в государстве, и массы трудов на политические темы, авторы которых предлагали всевозможные для нее ограничения, общая линия вела к одобрению идеи законодательного суверенитета. То есть европейцы пришли к ощущению того, что, когда государственная власть находится в достойных руках, никаких ограничений его полномочий по внедрению законов быть не должно.
Даже с учетом такой оговорки речь идет о громадном отрыве от мышления прошлого. Для средневекового европейца предположение о существовании прав и правил, стоящих выше человеческого вмешательства, юридической неприкосновенности и формальных свобод, неизменных для последующих законодателей, фундаментальных законов, обязательных для исполнения всегда, или нерушимых законов Божьих, выглядело общественным и юридическим, а также теологическим богохульством. Английские юристы XVII века никак не могли выпутаться из разногласий по поводу того, что следует считать фундаментальными законами их страны, но все думали так, что они должны существовать. Столетие спустя ведущие юридические умы Франции занимались тем же самым. Тем не менее в конечном счете в обеих этих странах (и практически во всех остальных странах в большей или меньшей степени) была признана идея о том, что верховная, юридически неограниченная законодательная власть является характерной чертой государства.