Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Позже представители некоторых народов говорили, будто бы отношениями сюзерена и вассала можно объяснить состояние всего средневекового общества. Так не было никогда. Притом что большую часть пахотных земель Европы поделили между феодальными владениями – феудами, и от этого слова происходит «феодализм», представлявшими земельные владения, обремененные обязательствами перед сюзереном, всегда оставались важные области, особенно в Южной Европе, где «смешение» германского перекрытия с римским фоном давало совсем разные результаты. В этом смысле большую часть Италии, Испании и Южной Франции к «феодальной» отнести нельзя. К тому же всегда оставались некоторые фригольдеры (белопашцы) даже на землях, в большой степени «феодальных». Эта прослойка считалась важной и в некоторых странах была достаточно многочисленной. Белопашцев не принуждали служить на их земле, так как они владели ею напрямую. В «феодальном порядке» существовало много причин для сложностей и двусмысленностей: кое-кто мог одновременно числиться и сюзереном, и вассалом, свободным гражданином и смердом. Но центральный факт обоюдных обязательств угнетателей и угнетенных пронизывал всю структуру и лучше всего объясняет ее в глазах современных исследователей. Господин и смерд привязывались друг к другу взаимными обязательствами. «Смерд да повинуется своим хозяевам со страхом и дрожью; хозяева да позаботятся о своих смердах по справедливости и делам их», – так звучало назидание одного французского священника, в котором емко сформулирован принцип по конкретному делу. На таком логическом обосновании строилось усложняющееся общество, долгое время позволявшее любое толкование без каких-либо существенных дополнений.
И к тому же оправдалось изъятие у крестьянина средств на содержание воеводы и строительство его замка. Из него же выросла аристократия Европы. Главной функцией системы, обеспечивавшей существование этой аристократии, долгое время оставалась военная функция. Даже когда потребность в индивидуальной службе на поле боя отпала, службу вассала-воина никто не отменял (хотя позже с вассала потребуют деньги на оплату услуг воина). Но в запутанной сети вассалитета у короля осталось меньше средств контроля над своими собственными вассалами, чем у его вассалов над своими вассалами. Вельможа, будь то феодал или местный епископ, всегда должен был занимать главное место и влиять на жизнь простолюдина больше, чем король или князь, живший где-то далеко и которого он мог вообще никогда не видеть. Однако сам король считался единственным в своем роде правителем; помазание на престол церковью подтверждало его священную, божественную власть. Короли находились на недосягаемой высоте в глазах подавляющего большинства простолюдинов из-за окружающих их особой роскоши и обряда, которые играли такую же важную роль в средневековом правительстве, как официальная бумага в нашем нынешнем. Если к тому же король располагал преимуществом в виде принадлежащих ему крупных владений, тогда у него возникал превосходный шанс действовать по собственному усмотрению.
Далеко не всегда в юридическом смысле, зато фактически в каждодневной жизни одни только короли и великие феодалы на заре средневекового общества располагали практически неограниченной свободой. Но даже их жизнь была стесненной и скудной из-за отсутствия многого того, что мы считаем само собой разумеющимся. Заняться им особенно было нечем, кроме того, чтобы молиться, воевать, охотиться и управлять делами своего поместья; нынешних интересных профессий для мужчин тогда еще не придумали, и им оставалось заниматься делами духовными, а также внедрять мелкие нововведения в повседневной жизни. Выбор для женщин выглядел еще уже, следовательно, они опускались еще ниже по шкале социальной полезности. Только с постепенным возрождением торговли и восстановлением городской жизни из-за расширения сферы хозяйственной деятельности эта ситуация начала меняться. Понятно, что линия раздела в подобных делах никакой роли не играет, но заметного подъема экономики не наблюдалось до окончания 1100 года, и только тогда у нас возникает ощущение того, что на большей части европейского континента появляется общество пусть все еще полуварварское, зато с претензиями (но не больше) на цивилизацию.