Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Она к тому же решительно отличалась от того, чем была в прошлом. Упорядоченная, грамотная, неторопливая жизнь римских провинций уступила место раздробленному обществу с вкрапленной в него воинской аристократией и ее соплеменникам, иногда интегрированным в массу более ранних обитателей, иногда нет. Их вожди назвались королями, и они конечно же больше не считались просто вожаками племен, тем более после почти двух веков существования в условиях, оставленных им римлянами. Королей уже нельзя было назвать варварами точно так же, как их подданных. Как раз в 550 году варварский король – гот – впервые распорядился изобразить на монетах себя в обрамлении знаков императорской власти. Через оттиск изображения, в их представлении служащий реликвией высшей культуры, через действенность концепции самого Рима и посредством сознательной и интуитивной деятельности, прежде всего церкви, эти народы вступили на собственный путь к цивилизации, и их искусство останется доказательством этого.
Из формальной культуры они не принесли с собой ничего, что можно было бы сравнить с античностью. Никакого вклада в развитие цивилизованного интеллекта варвары не сделали. Зато культурный обмен на бытовом уровне совсем не всегда шел в одном направлении. Степень, до которой христианство или, по крайней мере, церковь сохраняли свою эластичность, следует оценивать по достоинству. Христианство распространялось повсюду, где для него открывались любые каналы, и они определялись слоями язычества, германского слоя над римским и над кельтским. Обращение короля типа Хлодвига не означало, что его народ сразу демонстрировал хотя бы формальную приверженность христианству; судя по захоронениям, некоторые из них оставались языческими в нескольких поколениях, живших позже. Но в таком консерватизме скрывались как препятствия, так и новые возможности для распространения христианства. Служители церкви могли использовать веру в народную магию или существование священного места, которое служило связующим звеном между уважаемым святым человеком и старинными божествами сельской местности или леса. Чудеса, знание о которых усердно пропагандировалось в житиях святых через декламацию вслух паломникам, прибывающим к их святыням, служили убедительными аргументами того времени. Люди привыкли к чудесным вмешательствам старинных кельтских богов или проявлениям власти Одина. Для подавляющего большинства людей тогда, как это было на протяжении большей части истории человечества, роль религии заключалась не в предоставлении нравственного окормления или духовного озарения, а в умилостивлении всего невидимого. Только по кровавой жертве христиане однозначно провели линию разграничения между собой и языческим прошлым; многое остальное из языческой практики и воспоминаний они просто окрестили и дали новое название.
Процесс, в ходе которого все это появилось, часто рассматривался как упадок, и конечно же приводились разумные аргументы по данному поводу. В практическом плане варварская Европа экономически была беднее, чем империя Антонинов; на всем протяжении Европы туристы все еще разевают рот от удивления перед монументами строителей Рима, точно так же, как это могли делать наши предшественники варвары. Однако в положенное время из всего этого недоразумения появится нечто весьма новое и неизмеримо более созидательное, чем было в Риме. Современники просто не могли как следует разглядеть то, что происходило, так как видели все в мрачном свете. Но некоторые, возможно, заглядывали несколько дальше в будущее, о чем можно судить по озабоченности Григория Великого.