Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Помимо мощных политических последствий акт захвата американских заложников получил и несколько иной символический смысл. Он послужил ударом (признанным в единодушном осуждении представителей при ООН) по привычному порядку, сначала установленному в Европе, а потом на протяжении трех с лишним столетий распространявшемуся по всему цивилизованному миру, при котором дипломатических посланников следует считать лицами, пользующимися статусом полной неприкосновенности. Религиозное иранское правительство своими действиями продемонстрировало абсолютное пренебрежение европейскими правилами игры. Так появилось откровенное отрицание положений, сначала обязательных в Европе, а потом признанных по всему миру. После этого многие люди впервые задались вопросом: а что еще ждать от исламской революции?
Кое-кто из американцев воспрянул духом, когда особенно свирепый режим баасистов в Ираке, уже рассматривавшийся ими с одобрением за его безжалостное истребление иракских коммунистов, вступил с новым Ираном в конфликт, разгоревшийся (несмотря на баасистский атеизм) из-за традиционной вражды между месопотамскими суннитами и персидскими шиитами. Когда в июле 1979 года президентом в Багдаде становится Саддам Хусейн, сотрудники американской службы государственной безопасности увидели в нем обнадеживающую фигуру: они посчитали, что он сможет отвести иранскую угрозу от Персидского залива.
Такой вариант тем более радовал американцев, что из-за иранской революции Вашингтон не просто потерял одного из своих союзников. Даже притом, что коалиция обиженных обеспечила свержение шаха, стремительное возвращение к архаичной традиции (особенно в обращении с женщинами) показало, что иранцы отреклись не от одного только своего правителя. Власти новой иранской исламской республики, пусть даже совершенно определенно шиитской, выдвигали претензии вселенского охвата; то была теократия, где истинное право происходило из истинной веры, то есть прямо как в стиле Женевы времен Кельвина. К тому же речь шла о выражении гнева, разделяемого многими мусульманами по всему миру (прежде всего, на арабских землях) на заре светской европеизации и после провала обещанной модернизации. На Ближнем Востоке, как нигде больше, не получилось решить проблемы региона ни с помощью национализма, ни социализма, ни капитализма. Даже хоть как-то унять страсти и пробужденные ими порывы не удалось. Те, кто полагал, что ислам принесет исчерпывающие решения всех политических проблем (их часто называют исламистами), пришли к выводу, что К. Ататюрк, Реза Хан и Г.А. Насер ведут свои народы по ложному пути. Общество исламских стран успешно избежало заражения атеистическим коммунизмом, но многим мусульманам гораздо более опасной теперь казалась зараза западной культуры, к которой на протяжении столетия приучались их предводители. Как это ни парадоксально, но западное революционное понятие капиталистической эксплуатации помогло вскормить тогдашнюю перемену эмоций.