Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
По ее непосредственным итогам представлялось сложным оценить колоссальный масштаб произошедшего. Бросалась в глаза одна-единственная польза, которая заключалась в том, что нацизм все-таки лежал поверженным. По мере продвижения войск западных союзников вглубь Европы глубочайшее зло системы устрашения и пыток обнажалось перед ними в освобождаемых огромных лагерях для военнопленных и через свидетельства того, что в них происходило. Перед всеми как-то сразу открылась абсолютная истина, сформулированная У. Черчиллем перед своими соотечественниками: «Если мы потерпим неудачу, тогда целый мир, включая Соединенные Штаты, включая все, что мы знали и о чем заботились, погрузится в бездну нового Средневековья, ставшего еще зловещее и, возможно, продолжительнее в свете извращенной науки».
Реальность такой угрозы сначала можно было увидеть в Бельсене и Бухенвальде. И вряд ли могли что-то значить различия между уровнем злодеяний, которые выпали на долю политических заключенных, принуждавшихся к рабскому труду перемещенных лиц из зарубежных стран или военнопленных. Но воображение народов мира больше всего потрясло запоздалое осознание систематических попыток, предпринимавшихся ради истребления европейского еврейства, то есть так называемого «окончательного решения еврейского вопроса», выполняемого немцами, достаточно далеко зашедших попыток изменить демографическую карту континента: практически не осталось польских евреев, и голландских евреев осталось совсем мало по сравнению с довоенным временем. В общем и целом при отсутствии полных данных можно предположить гибель от 5 до 6 миллионов евреев, задушенных в газовых камерах и сожженных в крематориях лагерей смерти, расстрелянных и истребленных на месте в странах Восточной и Юго-Восточной Европы юдофобами или замученных на непосильной работе, а также умерших от голода.
Страны и народы, участвовавшие в той войне, видели в ней борьбу с такого рода злом. Не вызывает сомнения то, что многих из них на всем ее протяжении воодушевляло ощущение нравственной составляющей в вооруженном противостоянии. Такое ощущение подкреплялось пропагандой. Даже пока Великобритания числилась единственной страной в Европе, все еще сражавшейся за собственное существование, абстрактное демократическое сообщество стремилось увидеть в ее борьбе рациональные атрибуты, лежащие за пределами простого выживания и разгрома нацизма. Устремления к новому миру сотрудничества между великими державами и социально-экономического восстановления нашли воплощение в Атлантической хартии и Организации Объединенных Наций. Их образование поощрялось добрым отношением к союзникам и трагическим размыванием противоположности интересов с общественными идеалами, очень уж скоро проявившимся снова. Львиная доля воинственной риторики вернулась в прежнем виде с наступлением мира; иллюзии развеялись сразу после внешнего взгляда на мир, как только смолкли пушки. При всем этом война 1939–1945 годов в Европе остается в некотором смысле нравственной борьбой, какой никогда не наблюдалось в ходе предыдущих схваток между великими державами. И не следует об этом забывать. Слишком много говорят о прискорбных последствиях победы союзников по антигитлеровской коалиции, но почему-то никто не хочет вспоминать о том, что именно эти союзники сокрушили опаснейшую угрозу для либеральной цивилизации, которая когда-либо возникала.