Дж. М. Робертс, О.А. Уэстад. Мировая история. Перевод Л.Е. Черкасского.
Материал предоставлен
в ознакомительных и образовательных целях
Достижение статуса бодхисатвы постепенно становилось целью многих буддистов. Среди прочего усилия буддистского собора, созванного правителем кушанов Канишкой (который, кстати, к тому же использовал римский титул Кайсара), направлялись на реинтеграцию двух тенденций в буддизме, расходившихся все дальше друг от друга. Все усилия оказались потраченными впустую. Буддизм Махаяны (слово на санскрите означает «большая колесница») получил последователей, которые поклоняются Будде, считающимся спасителем, достойным обожествления, и являющимся в вероисповедании одним из проявлений великого, единственного небесного Будды. Его начинают рассматривать в качестве единого духа всего сущего в индуизме. Благочиние аскетизма и созерцания, присущее догме Гаутамы, теперь все больше ограничивалось меньшинством ортодоксальных буддистов, причем последователи Махаяны пользовались популярностью в массах новообращенных. Одним из показателей этого можно назвать распространение в I и II веках н. э. большого числа статуй и изображений Будды, а ведь такое раньше не приветствовалось в силу запрета, наложенного самим Буддой, на идолопоклонство. Буддизм Махаяны в конечном счете пришел на смену предыдущим формам буддизма в Индии и к тому же распространился вдоль торговых путей через Центральную Азию в Китай и Японию. Наиболее ортодоксальная традиция удачнее всего прижилась в Юго-Восточной Азии и Индонезии.
Тем самым индуизм и буддизм одновременно подверглись изменениям, послужившим усилению их привлекательности. Условия для индуистской религии выглядят более благоприятными, причем свою роль в этом сыграл региональный фактор; со времен кушанов центр индийского буддизма находился на северо-западе или в области, наиболее открытой для опустошительных набегов гуннов. Индуизму досталась плодотворная почва юга Индостана. Северо-запад и юг, понятное дело, представляли собой области, где сложились наиболее благоприятные условия для перемешивания культурных потоков с притоком из канонического средиземноморского мира, поступавшего наземным и морским путем.
Такого рода изменения вызывают ощущение кульминации и предела. Оно вызрело незадолго до прихода на субконтинент ислама, но случилось это достаточно рано для закрепления философского воззрения, которым с тех пор отмечена культура Индии и которое продемонстрировало поразительную невосприимчивость к любым иным взглядам. В его основе лежало представление о бесконечных витках сотворения и возвращения в неведомое состояние, картина мироздания, которой предусматривался спиралевидный, а не линейный ход истории. Что это означало для изменения фактической манеры поведения индийцев (вплоть до наших дней), представляется серьезным вопросом, суть которого практически невозможно ухватить. Можно было бы рассчитывать на пассивное и недоверчивое отношение к ценности практического действия, но все далеко не однозначно. Редкие христиане живут в полном соответствии с провозглашаемыми ими нормами морали, поэтому нам даже неприлично ждать от индуистов предельной последовательности. Практическое предназначение индийских храмов как места для принесения пожертвований и покаяния сохраняется до сих пор. Причем направленность культуры как таковой при всем этом может определяться акцентом на отличных способах мышления. К тому же трудно не ощутить, что история Индии во многом зависела от мировоззрения, носители которого больше внимания уделяли пределам, а не потенциалу человеческой деятельности.