1935. Прогулка на лодке.
https://dzen.ru/a/aqxUDB0wCHOZdvN8
Есть один вопрос, который не дает мне покоя уже много лет изучения советского искусства. Как в стране, где, казалось бы, за каждым мазком кисти следила строгая идеология, художники умудрялись писать обнаженное тело? И почему в СССР эта тема вообще не считалась чем-то предосудительным, хотя, на первый взгляд, никак не вписывалась в образ строгого социалистического общества?
Ответ на этот вопрос я нашел, изучая биографию Александра Герасимова - человека, которого при жизни называли главным живописцем страны. Первый президент Академии художеств СССР, автор бесчисленных парадных портретов руководителей и торжественных полотен. Казалось бы, весь его путь должен укладываться в строгие рамки официального искусства. Но стоит копнуть чуть глубже - и открывается совершенно неожиданная грань таланта этого мастера.
Меня всегда занимала эта деталь советской истории: как уживались строгие партийные установки с многовековой академической традицией. Дело в том, что изображение обнаженной натуры было частью классического художественного образования, унаследованного еще от дореволюционной России. И никто, даже самые ярые идеологи, не рискнул полностью вычеркнуть эту традицию.
1935. Прогулка на лодке.
Герасимов учился у Константина Коровина и виртуозно владел этим искусством. Учитель однажды похвалил его раннюю работу с натурщицей коротким, но емким словом: "Вы просто герой!" И, судя по дальнейшей карьере художника, комплимент оказался пророческим. Десятилетиями Герасимов возвращался к теме телесной красоты, находя для нее оправдание в самых разных сюжетах - от бытовых сцен до античных мотивов.
Есть у художника одна знаковая работа - "Деревенская баня", над которой он трудился, по некоторым сведениям, не один десяток лет. Многофигурная композиция изображает крепких, дородных женщин в парной. И это не просто бытовая зарисовка, а настоящий манифест народного понимания красоты.
Я часто вспоминаю в связи с этим наблюдения публициста девятнадцатого века Николая Чернышевского. Он подметил разницу в представлениях о женской привлекательности у разных сословий. Для сельской жительницы главным признаком красоты был румянец во всю щеку, крепкое телосложение, сила рук - всё, что говорило о здоровье и способности много трудиться. Худоба воспринималась как признак болезненности, а вовсе не изящества.
Деревенская баня
Героини Герасимова именно таковы. Смотришь на его этюды, на многочисленные наброски натурщиц - и понимаешь: перед тобой не абстрактная фантазия, а вполне конкретный образ, укорененный в народной культуре. Плотность, дородность, сила - это не недостатки, а достоинства. Художник чувствовал этот пласт народной эстетики, выросший из реальной крестьянской жизни, гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд.
А теперь представьте контраст. Тот же художник, который писал коренастых деревенских красавиц, отправляется в заграничные поездки по Европе и там открывает для себя совершенно иной тип женственности. Изнеженный, праздный, созданный для развлечения избранной публики.
1940. Обнажённая модель
Сохранились его воспоминания о первом визите в Париж: как он гулял по вечерним улицам, разглядывал витрины, заходил в ресторанчик и переживал, поймут ли его французскую речь. А потом, уже вернувшись в отель за полночь, ловил себя на странном чувстве - будто город чем-то напоминает ему родной Ленинград, только вместо привычных персонажей здесь мерещились герои совсем других книг.
1939. Этюд к картине «Деревенская баня»
Эти впечатления вылились в целую серию картин, посвященных парижским кабаре. Совсем другие женщины смотрят на нас с этих полотен - изящные, хрупкие, с бледной кожей и утонченными чертами. Тот самый "светский" идеал: маленькие руки, тонкие кости, отсутствие следов физического труда.
Меня всегда восхищала эта способность художника видеть и понимать оба мира одновременно, не отдавая предпочтения ни одному из них полностью. Он не осуждал и не превозносил ни крестьянскую дородность, ни аристократическую хрупкость, а просто фиксировал их как два равноправных полюса человеческой красоты. Согласитесь, для эпохи с ее жесткими рамками это довольно необычные факты о творческой свободе.
Но самая интересная работа, на мой взгляд, появилась уже на закате жизни художника. Это масштабное полотно "Половецкие пляски", созданное по мотивам знаменитой оперы "Князь Игорь". Сюжет прост, но глубок: хан Кончак устраивает для плененного русского князя роскошное зрелище - танцы полуобнаженных красавиц. В воздухе мелькают факелы, сверкают украшения, развеваются легкие ткани.
Конец 1930-х. Натурщица
И вот здесь наступает та самая точка, ради которой, мне кажется, и была написана вся картина. Русский князь в доспехах остается совершенно невозмутим. Ни один соблазн его не трогает. Все его мысли о возвращении домой, о свободе, о родной земле. Он физически присутствует на этом пиршестве, но душой находится совершенно в другом месте.
Разве это не удивительная метафора самого художника? Человек, который умел видеть красоту в самых разных ее проявлениях, от простонародной до утонченно-восточной, в итоге всегда возвращался к чему-то более важному, чем мимолетное искушение. Для меня эта картина - главный ключ к пониманию всей истории советского искусства того периода.
Официальный статус придворного живописца вовсе не означал творческой скованности. Да, Герасимов писал парадные портреты руководителей страны, изображал маршалов и торжественные заседания. Эти работы висели в кабинетах, тиражировались в учебниках, формировали официальный образ эпохи. Но параллельно существовала совершенно другая линия его творчества, более личная и человечная.
1939. Обнажённая с ковшом
Судьба такого искусства после ухода Герасимова сложилась непросто. Уже при Хрущеве прежние заслуги живописца стали переоценивать, а его имя надолго отошло на второй план. При Горбачеве, когда началась переоценка всего советского наследия, о таких художниках снова заговорили - но уже с научным интересом, а не с официальным пиететом. А в девяностые, при Ельцине, когда рынок искусства открылся для мира, работы советских мастеров хлынули на международные аукционы.
И вот тут начинается по-настоящему любопытная страница истории. Сколько стоило такое искусство еще недавно? Копейки по сравнению с сегодняшними суммами. А сейчас за полотна подобного уровня коллекционеры готовы платить десятки тысяч долларов. Цены на антикварных торгах порой удивляют даже специалистов, привыкших к сюрпризам рынка.
Изучая советское прошлое, я снова и снова убеждаюсь: за фасадом больших исторических событий всегда скрываются маленькие личные истории. Истории людей, их пристрастий, их творческих поисков, их путешествий и симпатий. И именно эти детали делают историю живой, а не просто набором дат из учебника.
Мне кажется, именно в сочетании официального и личного, парадного и интимного, и заключается настоящая ценность творчества таких мастеров, как Герасимов. Они не просто выполняли социальный заказ, они оставались живыми людьми со своим взглядом на красоту. И эта человечность, пробивающаяся сквозь строгие рамки эпохи, для меня куда интереснее любых официальных регалий и должностей.